Это чрезвычайно важное замечание.Если даже в то располагающее к созданию всяких обществ время товарищи Хлебникова со смехом воспринимали его бредовую идею о “правительстве земного шара”, то для самого поэта такая организация являлась единственно возможной формой решения “судьбы мира”. С наивной серьёзностью, при отсутствии даже элементов критики, не замечая шуток окружающих, участвовал Хлебников в создании утопического общества. Этот период его жизни освещён достаточно подробно современниками. Приведём воспоминание А. Мариенгофа, описавшего шутовское избрание Хлебникова “председателем земного шара”, которое устроили в Харьковском городском театре. В нём особенно разительно показан контраст в отношении к этой затее у Хлебникова и присутствовавших людей (год — 1920): ‹...› перед тысячеглазым залом совершается ритуал. Хлебников в холщёвой рясе, босой и со скрещёнными на груди руками выслушивает читаемые Есениным и мной акафисты, посвящающие его в “председатели”. После каждого четверостишья, как условлено, он произносит: „Верую”. Хлебникову торжественно вручили чей-то напрокат взятый перстень. Когда занавес опустился, хозяин перстня подошёл к поэту. — Брось дурака ломать, отдавай кольцо! Есенин надрывается от смеха. У Хлебникова белеют губы: — Это это “Шар” символ “Земного Шара” А я — вот меня Есенин и Мариенгоф в “Председатели”... И заплакал, откинувшись в пыльную театральную кулису.В мифическое «Общество 317 членов» (так оно сначала называлось) Хлебников записывает писателей, учёных, общественных деятелей по весьма странным критериям, например, из-за “живописности подписи”. Само число 317 было исчислено поэтом на основании фантастической символики чисел и цифр, которой он занимался.Политическая деятельность общества протекала весьма оригинально. Например, кто-нибудь из “председателей” звонил в Зимний дворец и всячески поносил А.Ф. Керенского. Или туда посылались письма хулиганского содержания. Организация «Общества председателей» была во многом обусловлена непоколебимой верой Хлебникова в своё высшее призвание. Это подтверждает и тот факт, что, занимаясь разработкой своих “законов времени”, он был убеждён в совершении великого открытия, которое послужит на пользу всему человечеству. „В его представлении “законы времени”, якобы им найденные, давали ответ на все вопросы развития общества, судеб народов, делая, в сущности, ненужными какие-либо политические или социальные теории” (Н.Л. Степанов).Хлебникова отличала ещё одна черта — страсть к постоянным путешествиям, поездкам, частым переменам квартир, комнат. При этом, как замечает В. Маяковский, „ни причин, ни сроков его поездок нельзя было понять”. Во время подобных путешествий наволочка набивалась рукописями и служила одновременно чемоданом и подушкой. Бывало так, что она терялась или он сам оставлял её где-нибудь, не очень заботясь о судьбе своих черновиков. Обыкновенно „Д. Бурлюк ходил за ним и подбирал, но большинство рукописей всё-таки пропало” (Л.Ю. Брик). Да, поистине: «Гонимый — кем, почём я знаю?..» («Конь Пржевальского»).Друзья были вынуждены заботиться не только о сохранении его рукописей, но и о здоровье отрешённого от жизненных будней поэта. „Вяч. Иванов постоянно о нём заботился, даже отбирал жалованье на хранение и выдавал по частям на необходимое, ибо Хлебников то терял деньги, то раздавал нищим, то накупал, голодный, сластей” (Т. Вечорка).С 1919 по 1920 гг. Хлебников жил в Харькове и во время захвата города белыми был заподозрен, видимо из-за своего странного вида, в шпионаже, арестован, а затем посажен в сумасшедший дом. Профессор В.Я. Анфимов подробно описывает своё знакомство с поэтом, состоявшееся в Харьковской психиатрической больнице, и приходит к выводу, что Хлебников не страдал шизофренией, но „был психопатической личностью шизоидного типа с выдающимися творческими способностями. Происхождение дисгармонии в эмоционально-волевой сфере Хлебникова было обусловлено преимущественно наследственными причинами” (М.И. Буянов).Эмоциональное снижение личности Хлебникова, “моральная глухота, нравственная нечувствительность” хорошо заметны из следующего рассказа поэта Д. Петровского. Хлебников „спокойно бросил его, умирающего, в степи, а позже при встрече сказал: „Я нашёл, что степь лучше отпоёт, чем люди”. И добавил: „Сострадание, по-вашему, да и по-моему, ненужная вещь” (С. Калмыков).И ещё одна бытовая зарисовка, как бы последний штрих в “эмоционально-волевой сфере” Хлебникова. „К внешнему виду питал он изумительную небрежность. Он мог годами не переодеваться и не мыться. Умывание Хлебникова надо было демонстрировать в школе детям, чтобы те знали, как не надо умываться. Он наливал с большой опаской на совершенно выпрямленные ладони воду и мог часами наблюдать, как вода стекает обратно. Что он решал в эти минуты — неизвестно. Наконец он решительно черпал воду, подносил её к лицу и в последний момент разжимал руки, так что вода выливалась обратно, не коснувшись лица. Хлебников долго тёр полотенцем, а если его не было, то чем попало, сухое лицо. Иногда он даже причёсывался ” (В.Г. Шершеневич).Осенью 1920 г. поэт приехал на Кавказ, где числился лектором в культпросветотделе, но лекций он не читал, а занимался изготовлением агитационных плакатов. Опубликованы воспоминания О.С. Самородовой о том периоде его жизни: „С непокрытой спутанной гривой волос, бородатый, в замызганной ватной солдатской кацавейке, в опорках, сквозь дыры которых сверкали голые красные пятки, на босу ногу, появился Хлебников в Кав. РОСТА. В руках вертел он скверную самодельную тросточку, был рассеян, замкнут, совсем не нарочит. Но вокруг себя распространял атмосферу некоторой неестественности и напряжения Необычным казалось и зрелище такой внешней запущенности. За ней чудилось нечто не натуральное, почти юродивое. Тем более, что сам Хлебников был прост и равнодушен к этой стороне своей особы” (О.С. Самородова). Автор, не специалист по душевным болезням, очень верное передаёт то ощущение, которое возникает при встрече с психически больным человеком.Летом 1921 г. Хлебников при штабе иранской революционной армии прибыл в Иран, „успев загнать на базаре свой сюртук, в котором он приехал из Баку. Поэтому, оставшись без сюртука, без шапки, в мешковатой рубахе и таких же штанах на голое тело, без сапог, он имел вид оборванца-бедняка. Однако длинные волосы, одухотворённость лица и вообще весь облик человека “не от мира сего” привели к тому, что иранцы дали ему кличку “дервиша” (Н.Л. Степанов). Отбившись от своей части, поэт бродил по далёким деревням, местные жители которых, кстати, были настроены весьма воинственно, ел и спал, где придётся. В автобиографической поэме «Труба Гуль-Муллы» он пишет:Сегодня я в гостях у моря,Скатерть широка песчаная,Собака поодаль.Ищем, грызём.Смотрим друг на друга.Обедал икрою и мелкой рыбёшкой.Хорошо! Хуже в гостях у людей! До какой степени Хлебникова не мог оценивать реальную ситуацию, говорит следующий факт. Во время отступления армии из Ирана он вдруг ушёл в сторону, мотивировав это тем, что туда “полетела интересная ворона с белым крылом”, нисколько не думая о возможной опасности. То ли интерес орнитолога, то ли вид воплощённой идиомы — ‘белая ворона’ — вытеснили у Хлебникова чувство адекватного восприятия окружающего. И только через день в последний момент, когда отряд уже погрузился на лодки, „в песчаных далях берега замаячила высокая фигура Хлебникова с клеёнчатым футляром от пишущей машинки на голове и вязанкой «Досок судьбы» на дручке за плечом” (Н.Л. Степанов). Столь неадекватное восприятие поэтом действительности, которое протекает с непонятными вывертами, несуразностью, отразилось в его стихотворении «Я и Россия»:Россия тысячам тысяч свободу дала.Милое дело! Долго будут помнить про это.‹...›А я просто снял рубашку —‹...›Голый стоял около моря.Так я дарил народам свободу‹...›Всё творчество Велимира Хлебникова пронизано экспериментированием над словом. Фактически он и начал свою деятельность с того, что из старых слов сделал крошево и приступил к конструированию собственных слов и необычных словосочетаний. В 1908 г. Хлебников опубликовал свои первые „гениально-сумасшедшие” (выражение поэта М. Кузмина) стихотворения, насыщенные неологизмами:Крылышкуя золописьмомТончайших жил,Кузнечик в кузов пуза уложилПрибрежных много трав и вер.— Пинь, пинь, пинь! — тарарахнул зинзивер.О, лебедиво!О, озари! Или:Я смеярышня смехачествСмехистеллино беру,Нераскаянных хохочествКинь злооку — губирю. Критики того времени, не выбирая тактичных выражений, так и писали: „Хлебников помешан на производстве новых слов” (А.А. Измайлов).В сборнике «Дохлая луна» Хлебников напечатал „прозаический отрывок”, составленный из 400 неологизмов, образованных от корня люб-: залюбясь, люблея, в любисвах, любенеющих, любки, любкий, любрами, олюбрясь, нелюбрями и т.д. и т.п. По свидетельству Маяковского, в провинциальной типографии даже не хватило литер с буквой ‘л’. Всё это не делало Хлебникова „поэтом для потребителя. Его нельзя читать. Хлебников — поэт для производителя” (В.В. Маяковский). И современные ему “производители стихов” охотно заимствовали у Хлебникова отдельные слова, неологизмы, эпитеты.В. Маяковский пишет об особом „склонении корней по Хлебникову” — например, ‘бык’ — это тот, кто бьёт, ‘бок’ — это то куда бьёт (бык). Естественно, что читатели, не знающие этой “грамматики”, с трудом понимали творения поэта. Но его самого не тревожило, что создаваемые им произведения практически недоступны широкому кругу людей. Для Хлебникова имел значение только тот факт, что ему самому эти слова были близкими и понятными. Он признавался, что когда сочинял восклицание „манчь, манчь!”, то оно вызывало почти боль. Даже наиболее реалистические его произведения так насыщены плохо ассоциирущимися между собой образами — “прыгающими ассоциациями”, что смысл читаемого улавливался с большим трудом, хотя каждый из этих образов в отдельности может быть очень лиричным и живописным. Недаром Н.Л. Степанов пишет: „Нужно войти в его особый, своеобразный мир, в систему его мышления, чтобы он стал понятен”.О своём довольно оригинальном принципе создания универса
“Король Времени Велимир 1-й”Патографический очеркс попыткой психопатологического анализа творчества. послесловие А.В. Гарбуза1Виктор Владимирович Хлебников родился в 1885 г. в Астраханской губернии в провинциальной интеллигентной семье и рос, безусловно, очень одарённым ребёнком: с 4-х лет научился читать, в детстве же начал заниматься рисованием и языками. После окончания гимназии, где проявил особый интерес к математике, Хлебников поступил в Казанский университет на физико-математический факультет. Осенью этого же 1903 г. он принял участие в студенческой демонстрации и в течение месяца находился под арестом. Родные отметили, что после этого „с ним произошла неузнаваемая перемена: вся его жизнерадостность исчезла, он с отвращением ходил на лекции или совсем их не посещал” (Н.Л. Степанов). К 18 годам Хлебников уже приобрёл известность человека с большими странностями. Сам он впоследствии говорил: Меня ещё в гимназии называли блаженным. Его сестра вспоминает, как однажды Виктор вынес из комнаты всю мебель, оставив только кровать и стол, а на окна повесил рогожи. Этот поступок расценивали, кстати, как протест против обывательской роскоши.К студенческим годам в Казани относится и описание внешнего вида Хлебникова уже тогда характерного и своеобразного: „Был он застенчив, скромен, знакомств почти не поддерживал, товарищей почти не имел. ‹...› садился в углу, и бывало так, что за весь вечер не произносил ни единого слова; сидит, потирает руки, улыбается, слушает. Слыл он чудаком ‹...› Был неуклюж, сутулился, даже летом носил длинный чёрный сюртук” (Н.Л. Степанов).Осенью 1903 г. Хлебников переехал в Петербург, где поступил на естественное отделение Петербургского университета, увлёкшись орнитологией. Однако, ни в Казани, ни в Петербурге учёба у него не клеилась, он несколько раз переводился с одного факультета на другой, пропускал лекции, занятия, и в 1911 г. окончательно был отчислен из учебного заведения. О первых годах пребывания Хлебникова в Петербурге, во время возникновения кружка футуристов, рассказывают следующее: „В. Хлебников был центральной фигурой в этой среде. Он был удивительно бесшумен и постоянно сосредоточен. Его лоб приводил в смущение своей громадной внутренней работой (самых весёлых шутников). Сам же он, при обращении к нему, как-то смущался и тихо шептал непонятный ответ” (Н.Л. Степанов).Важно подчеркнуть для нашего анализа, и это отмечали биографы, что поэт меньше всего собирался кого-нибудь удивить или поразить манерой держаться. Поведение, образ жизни, внешность, речь выражали его истинное душевное состояние.Следующее описание внешности относится к 1920 г.: „Ходил всегда слегка согнувшись, каким-то пружинившим и подпрыгивающим шагом. При встрече почему-то отдавал честь. В глазах часто мелькало выражение испуга, как у встревоженного животного. Это особенно бывало заметно при внезапных встречах. Чтобы на него не одевали — всё через два дня приходило в такой хаотический вид, что становилось неузнаваемо: ботинки зашнуровывались через пятое на десятое, обмотка сползала к щиколотке, другая просто болталась без дела” (О.С. Самородова). Сам же Хлебников нисколько не смущался фантастическим обликом своего одеяния. При беседе лицо его „было спокойно, пожалуй, безразлично. Глаза неотрывно смотрели ясным равнодушным взглядом прямо в глаза собеседника” (Там же).Необычная внешность, полнейшее равнодушие к практической жизни выходили за рамки психологически понятной рассеянности сосредоточенного мыслителя. В. Хлебников не тяготился и не бравировал жизненными неудачами и невзгодами, которые постоянно преследовали его, он был просто равнодушен к ним. Таким он стоял сумасшедший и гордый певец («Поэт»).В апреле 1916 г. Хлебникова призвали на военную службу, но солдатские будни оказались для него непосильными. Уже 15-го мая Хлебникова направили на экспертизу в Казанский военный госпиталь. Неизвестно, какое заключение было сделано врачами, но в итоге Хлебникова, освободив от военной муштры, перевели в лазарет в т.н. “чесоточную команду”. Очень нетребовательный к условиям жизни, армию поэт, однако, вынести не мог и развил активную деятельность по своему освобождению. Он обратился за помощью к своему знакомому приват-доценту Военно-медицинской академии Н.И. Кульбину с просьбой, которую выразил типичным для себя “заумным” образом: У поэта свой сложный ритм, вот почему особенно тяжела военная служба, навязывающая иго другого прерывного ряда точек возврата, исходящего из природы большинства, то есть земледельцев. Таким образом, побеждённый войной, я должен буду сломать свой ритм (участь Шевченко и др.) и замолчать как поэт. Это мне отнюдь не улыбается, и я буду кричать о спасительном круге к неизвестному на пароходе. Н.И. Кульбин прислал Хлебникову ответное письмо, в котором засвидетельствовал „чрезвычайную неустойчивость нервной системы” и состояние психики, „которое никоим образом не признаётся врачами нормальным” (Цит. по Н.Л. Степанову). Хлебникова направили на вторичное испытание в астраханскую больницу, где продержав 3 недели среди сумасшедших, отправили в лагерь под Саратов рядовым в пехотный полк. Освободила поэта от ненавистной ему армии только февральская революция. В 30-х гг. В.В. Каменский сообщил, что Велимир (так славянизировал он своё имя) „удачно изобразил из себя сумасшедшего”. Нельзя отрицать возможности аггравации Хлебниковым своего заболевания. Заслуживает внимания только тот факт, что он решил “изобразить” именно сумасшедшего, а не другого больного.К этим же предреволюционным годам некоторые биографы относят создание Хлебниковым Общества “председателей земного шара”, когда оно могло быть в какой-то мере созвучно происходившим в стране событиям. Сохранилось письмо поэта к В.В. Каменскому от 1914 г., в котором он писал: Вообще не пора ли броситься на уструги Разина? Всё готово. Мы образуем Правительство Председателей Земного Шара. Готовь список. Присылай.Вся “организационная деятельность” Хлебникова оставалась в плане фантазий и разговоров. В.В. Маяковский пишет: Практически Хлебников — неорганизованнейший человек. Сам за всю свою жизнь не отпечатал ни строчки. Посмертное восхваление Хлебникова Городецким приписало поэту чуть ли не организаторский талант: создание футуризма и т.д. Это совершенно неверно. И «Садок судей» (1908 г.) с первыми стихами Хлебникова и «Пощёчина» организованы Давидом Бурлюком. Да и во всё дальнейшее приходилось чуть ли не силком вовлекать Хлебникова.
Допущение у Хлебникова шизофренииШувалов А.В.
Комментариев нет:
Отправить комментарий