Москва выглядела бурлящим котлом, центром средоточия высоких и низменных амбиций, устремлений. Теряя под ногами почву, привычные установления, а часто друзей и знакомых, стремительно исчезающих за кордоном, многие из нас, особенно обременённые детьми, перестали нормально спать. Обыватель пытался разглядеть в этой наступающей мгле очертания, если не будущего, то хотя бы какой-либо цели. Интеллигенция с трудом сохраняла крохи уцелевшего в советское время достоинства, стремясь не впадать в смертный грех - уныние. Всё старое рушилось, причём очень быстро, но новое возникало с большим трудом. Надо было приспосабливаться, отслеживать эти перемены и находить своё место в жизни, для миллионов людей это было непосильной задачей. Через некоторое время стали открываться новые возможности реализовать себя в другом качестве, кроме привычной советск
"были ли у вас отклонения от линии партии", так сказать "колебались ли вы"? Линии партии уже не было, власть просто заносило то в одну, то в другую сторону, уследить за этим шараханием было невозможно, граждане возникшей из небытия России, стали вспоминать прежнее время больших надежд, пору НЭПа, учились выживать, приспосабливаться, пробовали себя в новом, собственном деле. "Кухонные" философы выходили на улицы со своим творчеством, вздохнувшая от партийной цензуры пресса начала публиковать ранее запретные взгляды отдельных диссидентов. На старом Арбате собирались толпы послушать какого-либо московского юродивого с высшим образованием. Волнами по стране покатилась лихорадка перемены места работы, профессии, реже жительства, в поисках заработков, но массовое переселение ближе к большим городам, куда стекались остатки отечественных денег, ещё сдерживала "прописка". Развилась торговля любым "дефицитом".
90-ые перевернули привычный уклад жизни бывшего советского человека ("совка"). Частная жизнь вновь подверглась стрессу от шараханий новой, ещё не устоявшейся власти. Помните анкетный вопрос советскому служащему при поступлении на новую работу-
Но вот пришло новое лихо, наступили 'новые времена', распада СССР, смены власти, практического исчезновения КПСС, появление нового образования, капитализма в самом дурном, опять, по Черномырдину, в советском исполнении.
В 60-е годы уже заметно полегчало, правда, я уже покинул свой родной город и перебрался в Тбилиси. Там было полегче - война не тронула, хотя бы внешне, этот благодатный край. Появились кратковременные надежды, вроде полосы "хрущевской оттепели', а уж 'брежневский застой' долго еще будут вспоминать, как самые чуть ли не благополучные годы в СССР.
Иногда дед приносил домой к празднику "конфискованный", например, на "фабрике-кухне" торт (было такое заведение около Красного костёла в Минске). Горожане почти всё доставали "по блату", который как было известно, был "выше совнаркома". Не одно десятилетие ушло на восстановление "той", довоенной жизни, вкус, запахи и отдалённые звуки которой помнились даже малыми детьми. Впрочем, и в Минске жизнь мало помалу налаживалась, особенно после ухода из жизни "отца народов", когда из ссылок возвратилась немногочисленная, выжившая вопреки всему, часть нашей родни.
Я начал учиться во втором классе, в пристройке к монастырю, и за первые два года обучения сменил четыре школы, точнее, старые, непригодные для школы, здания, в которые переводили по мере увеличения числа учащихся. В Минск возвращались беженцы со всех уголков страны. Нам, минчанам, в послевоенные годы помогла выжить, в прямом смысле слова, Америка, и я, конечно, не могу этого забыть, забыть белоснежные "форды" с надписью на борту "UNRRA", забыть их продукты, перепадавшие из многочисленных "распределителей" и нам. И как ни пытаются наши "официальные историки", свести на нет всю помощь, оказанную Советскому Союзу страной, которая сама воевала на огромном тихоокеанском театре, наше поколение, поколение выживших на оккупированных территориях, или беженцев, вернувшихся в свои разрушенные города, поколение послевоенных оголодавших детей этого не забудет. Мама, как врач-рентгенолог, несколько лет получала ежемесячную американскую помощь: консервированную тушенку и бэкон, шоколад, сгущенное молоко и жир, с с таинственным для меня словом - "лярд". Да, я ещё помню такую загадочную крупу, под названием "саго", которая в сваренном виде приобретала форму шариков, прозрачных и выпрыгивающих изо рта, когда ты пытался этот шарик раздавить зубами, правда вкусную. Пару раз в год маме где-то на службе выдавали для нас, детей, американскую одежду, как я сейчас понимаю - "секонд хэнд". Моей старшей сестре даже как-то достались шикарные туфли на высоких каблуках. Так что мы с детства были знакомы с американскими "джинсами" и жвачкой, а в киосках появились особенно притягательные для детей американские соки из грейпфрута и ананаса. Только через несколько лет после войны в городе стали появляться из ближайших деревень молочницы, гремящие бидонами молока, или бабушки со скудным ассортиментом овощей с собственной грядки, еще не учтённой советскими надзирателями. Деревня, выстоявшая на женских плечах, восстанавливала хозяйство, понемногу оживала. Помог пережить это скудное время и мой дед, Александр Павлович, он в должности санитарного врача с 40-х годов "работал в органах -НКВД-МВД-МГБ" (так записано в его Трудовой книжке), так что имел свои возможности "доставать" продукты в общественном секторе питания, особенно в столовой и распределителе МВД, которые снабжались по какому-то таинственному "литеру А".
Вид на разрушенный Минск, площадь Свободы (Из фонда Бел.Гос.архива кинофотодокументов ? 1-03031)
Девяностые годы начинались трудно. Классический русский вопрос "что делать?" обсуждался в каждой семье. На глазах изумлённых соотечественников распался "союз нерушимый" вместе со своей "несокрушимой и легендарной", империя исчезла, рухнули социалистические устои общества, ранее казавшиеся незыблемыми. Растаяли "твердыни" государства, расформировывались целые министерства, сотни ведомств, разваливались и прекращали работу заводы, предприятия. Не хватало самых необходимых продуктов питания, очереди напомнили разруху после войны, впервые стали заметно гибнуть и исчезать в этом водовороте обычные граждане, чудовищно выросла преступность. Я благодарен своей семье, моим родителям и "предкам", всему моему минскому, беларускому окружению, которое не навязчиво воспитывало и учило меня жить в советской стране. Никаких иллюзий относительно государства "победившего социализма" (правильнее было бы - "победившего социализм"), в котором мы жили, у меня не было. То, что этот "Союз нерушимый" построен на лжи, было аксиомой, преступность власти не вызывала сомнений. Достаточно было оглянуться вокруг, или поехать в "глубинку", к своей бабушке Эмили, чтобы понять, до какого уровня жизни власти довели деревню, крестьян, вымирающий класс - бывшую основу Российской империи. Прививка определенных взглядов была сделана ещё в раннем детстве, да и я застал бесконечные "кампании", заканчивающиеся отправкой в лагеря моих соотечественников. Отголоски 1937 года жили в каждой беларуской семье, но я сам хорошо помню массовую послевоенную высылку из Минска "перемещённых лиц", беларусов, попавших в оккупацию, главная вина которых была в том, что они поверили власти и не сорвались с насиженных мест вдогонку за убегающими частями Красной Армии. Не забуду, как мама вставала ночью и шла выстаивать сутками в километровые очереди к тюрьме МГБ, чтобы передать арестованной тёте Нюре, своей родной сестре, посылку с едой. И преследования "безродных космополитов", плавно перешедшие в процессы над "врачами-вредителями", продолжение государственной национальной политики, прививающей населению антисемитизм, под лозунгами интернационализма. Закрытие еврейского театра и исчезновение из газетных киосков газет и журналов на идиш или польском языке. Репатриацию поляков из западных областей республики и разрушение костёлов, которых было в Беларуси около тысячи, многие сотни церквей и синагог, и другое, о чём даже не хочется вспоминать, такое это было время. Конечно, были и радости, ведь мы остались живы, а детство всегда умеет находить счастливые минуты. Но столкновения с советской властью не оставляли нас с самого детства. "Старший брат" бдительно следил за нами, за нашим обликом. Мне и самому приходилось шарахаться на улицах Минска от комсомольских патрулей-ревнителей "советского образа жизни", с ножницами гоняющиеся за молодёжью в узких брюках, не желающей стричься "под полубокс". Заболевания "светлым будущим" у меня не могло быть, как говорят математики, "по определению". Пугало мрачного, выкрашенного какой-то грязно жёлтой краской, здания КГБ (в мои школьные годы - МГБ), которое мы все обходили стороной, нависало над улицами нашего квартала. За всеми пристально наблюдало "недремлющее око старшего брата", "топтуны" подслушивали разговоры даже в кино. Тётю Риту после одного из сеансов в кино, вызвали "на беседу" и долго выясняли, "что она этим хотела сказать". А она уже и забыла, о чём они с моей мамой перешёптывались в темноте киносеанса. Неустанно уличные черные тарелки громкоговорителей славили "корифея всех времён и народов", конфискованные радиоприёмники населению так и не вернули, так что привезенные в качестве "трофея" из Германии какой-либо "Бендикс" или "Грюндиг", долго оставались предметом зависти у горожан. Народ привычно помалкивал в общественных местах, на улицах, но дома не стеснялся в выражениях по поводу "достижений самого передового государства". Забитая московскими назначенцами из сельхозотдела ЦК, беларуская деревня, покорно спиливала свои плодовые деревья, забивала каждую лишнюю голову скота, чтобы не платить непосильный налог. Денег, как и паспортов, советская власть крестьянам не давала, деревня работала на "трудодни", на "галочки", за которые выдавались крохи продовольственного зерна или картофеля, который сами же "сяляне" и выращивали. Мои старики в деревне жили одни, без детей, и только дед мог наработать немного трудодней на привозе сена, так что к концу года, когда бригадиры подсчитывали "галочки" за отработанные дни, им перепадали крохи от "советского каравая", который можно было видеть на плакатах или позднее, в красочном фильме "Кубанские казаки". Спасала бабушку вечная кормилица - корова, которую она сохранила и от немцев и от партизан, Одна корова, кажется, не облагалась и налогом. Деньгами старикам помогали все понемногу, кто работал в городе, в том числе и моя мама, отправлявшая нас к бабушке на летние каникулы. В 1948 году началось очередное, крупномасштабное наступление на крестьянское подворье, в деревне ещё более урезались личные земельные участки, до размеров одной грядки, и ещё тяжелее стал пресс налогов. Лишь вековая выдержка беларусов, привычка к нужде и умение выживать в бесконечных войнах на территории страны, за два столетия вхождения в Российскую империю, позволяли сносить обновлённое советами ярмо власти. Только в народных песнях иногда проскальзывала ирония "благодарности" к этой власти, как в частушке деревни Цитва, где доживала свой век моя бабушка Эмилия, где пели: "Дзякуй Сталiну-грузiну, што абул нас у разiну". Резиновые галоши в советское время оставались пределом мечтаний для беларуского крестьянства, а в послевоенное время и у горожан. В такой обуви и я начал ходить в школу. Прибавил лиха крестьянам и следующий "вождь", реформатор сельского хозяйства, Хрущёв. "Светлое будущее" с каждой советской пятилеткой отодвигалось всё дальше. Однако горожане выстояли эти годы лихолетья, их, уцелевших от советских погромщиков, можно было извести разве только "дустом", как в старом советском анекдоте. Вторая мировая, или как мы ее называем, Великая отечественная война, прошлась огнем по землям Беларуси и унесла жизни почти третьей части народа. В Минске, после войны, почти ничего не сохранилось - ни жилых домов, ни базаров, ни магазинов, ни транспорта, ни школ. Кое-где среди развалин торчали отдельные здания, монастыри или костелы.
РАЗМЫШЛЕНИЯ
БОЛЬШОЙ ОБМАН ЧАСТЬ 11
Аннотация:90-е годы в Москве и Тбилиси, создание фирмы "АДВА", Париж и Германия, снова Тбилиси, Александр Ворошило, Новый дом в Харпухи, мои дети, Отар Вепхвадзе, Ия Гигошвили, "революция роз"в Тбилиси.
Размещен: 24/08/2010, изменен: 06/04/2011. 160k.
(arturprokopchuk@yandex.ru)
Большой обман (глава Ii)
Прокопчук Артур Андреевич:
Прокопчук Артур Андреевич. Большой обман (глава Ii)
